Новости    Библиотека    Энциклопедия    Биографии    Ссылки    Карта сайта    О сайте


предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава X. От Ломоносова до Фарадея (1780-1830 гг.)

Вступительные замечания

Дореволюционная Франция деятельностью своих знаменитых просветителей и философов-материалистов обеспечила себе выдающееся положение в интеллектуальной жизни Европы. o Политические идеи Монтескье, социальные теории Руссо, философия Вольтера, воззрения Дидро и других материалистов волновали тогдашнее общество. Носившие первоначально отпечаток своего аристократического происхождения, эти воззрения стали модными в светских кругах, о них рассуждали в салонах французских придворных, им "покровительствовали" Екатерина и Фридрих. Смелая и острая критика религиозных и политических традиций, обличение социальных несправедливостей, талантливая и яркая пропаганда достижений естествознания вскоре привели к тому, что "в той или иной форме,- как открытый материализм или как деизм, - материализм стал мировоззрением всей образованной молодёжи во Франции"*, а в дальнейшем дал теоретическое знамя деятелям французской революции.

* (Энгельс, Развитие социализма от утопии к науке, Политиздат при ЦК ВКП(б), 1940, стр. 26 (введение к английскому изданию).)

Опираясь на последние достижения естествознания, лидеры нового мировоззрения стремились познать и перестроить общество на тех же естественных началах. Не понимая специфических законов общественного развития, они мечтали об обществе, как о царстве Разума, оказавшимся на деле ничем иным, как царством буржуазии, в котором священным "естественным" правом человека объявлялась собственность.

В свете передовых идей особенно ярко бросалась в глаза экономическая и политическая отсталость предреволюционной Франции. Англо-французский торговый договор 1786 г. продемонстрировал преобладание прошедшей через политическую революцию и начавшей техническую революцию Англии. Промышленность, сельское хозяйство, финансы дореволюционной Франции находились в тяжёлом состоянии, перешедшем в крупный хозяйственный кризис. Нищета и закабаление крестьян, бесправие ремесленников и торгово-промышленной буржуазии резко дисгармонировали с роскошью Версаля и дворянского Парижа.

Образование во Франции находилось на чрезвычайно низком уровне. Высшее образование было сосредоточено в 22 университетах, в которых господствовала схоластика и церковь. По выражению Био, эти университеты "отстали во всём, что касается науки и техники, на несколько столетий. Перипатетические в то время, когда учёный мир вместе с Декартом отказывается от философии Аристотеля, они делаются картезианскими, когда все становятся ньютонианцами".

Что касается специального образования, то его состояние было не менее плачевным. Наиболее выдающаяся Мезьерская школа военных инженеров, в которой учился знаменитый Монж, принимала воспитанников только благородного происхождения и выпускала ежегодно десять военных инженеров. Вероятно, уровень технических знаний этих инженеров-дворян был невысок, и для того, чтобы обеспечить потребность в техниках военно-инженерного дела, в школу принимали и лиц неблагородного происхождения на дополнительное отделение. Однако эти учащиеся никогда не могли получить офицерский чин. Общих курсов воспитанникам не читалось, учащиеся основного отделения занимались с репетиторами. В артиллерийской школе в Шалоне не было ни физического кабинета, ни химической лаборатории, ни библиотеки. Уровень знаний оканчивающих школу был очень низок. Ещё хуже была Парижская школа путей сообщения, в которой даже не было официальных профессоров.

Следует ещё упомянуть о школах, принадлежащих монашеским орденам и орденам иезуитов, находившихся в значительно лучших условиях, чем светские. Лаплас вышел из, школы ордена бенедиктинцев в Бомоне. Фурье учился в военной (I) школе, управляемой бенедиктинцами конгрегации Сен-Мора.

Таково было состояние образования королевской Франции. Что же касается наук, то и здесь положение нельзя было назвать благополучным.

Как мы знаем, так называемые "академии", к числу которых принадлежало и Лондонское королевское общество, возникли по частной инициативе, в противовес официальной схоластической науке. Покровительственная система Кольбера нашла своё выражение и в учреждённой им Парижской академии, которая таким образом была Королевской не только по названию, но и по существу. В академии царила аристократическая иерархия и строгая мелочная регламентация. Члены академии разделялись на почётных академиков, которыми обычно были высокие персоны, пенсионеров (действительных членов), которых имел право наз-начать король, и адъюнктов, по выбору академиков. Президент академии назначался королём на год. Заседания академии происходили два раза в неделю, и посещение их было обязательным для академиков.

Король вычёркивал из списка манкирующих академиков. Он же давал отпуска. Заседания академии были закрытыми, официальные отчёты о них не публиковались. Деятельность академии стремились окутать тайной, а самих учёных сделать членами особой касты, возвышающейся над простыми смертными. Вполне понятно, что ненависть революционного народа коснулась и академии. Академик Бальи, первый президент Национального собрания и мэр Парижа, мог сразу констатировать "нерасположение к литераторам и академикам"*.

* (Араго, Сочинения, т. 1, стр. 245.)

Но потребность жизни заставляла ломать цеховые, сословные и иные феодальные рогатки. Составить академию из одних титулованных особ, благородных бездарностей и знатных иностранцев было невозможно. Королевская академия имела в числе своих членов Даламбера, Клеро, Лавуазье. В 1769 г. в академики избирается Кондорсе, в 1772 г. адъюнктом избирается Лаплас. Позднее членами академии стали такие выдающиеся деятели революции, как Монж и Карно. Академиком был и инженер Кулон (избран в 1781 г.).

Интересную характеристику Парижской академии и академиков в предреволюционный период мы находим в письме Петербургского академика астронома А. И. Лекселя (1740-1784) к секретарю академии, сыну Эйлера - Иоганну Альберту Эйлеру из заграничной командировки. Письмо датировано: Париж 7 января 1781 г. Приведём некоторые выдержки из этого письма:

"Парижская академия является учреждением аристократическим или, если хотите, демократическим. Как известно, в ней различают три вида академиков: почётных, пенсионеров, соревнователей с адъюнктами. Почётные - это знатные лица, из среды которых назначают президентов сроком всего на один год. Президенты председательствуют на заседаниях и следят за соблюдением порядка и приличия при академических прениях, носящих порой довольно бурный характер. В прошлом году президент академии был герцог Аянский, а в этом году будет граф Мальёбуа. Класс пенсионеров имеет в академии наибольшее влияние, так как только его члены оплачиваются и получают все добавочные вознаграждения; так, раздаваемые на академических заседаниях жетоны даются только пенсионерам, почему последние особенно аккуратно посещают академические заседания. Из среды пенсионеров берут директоров и заместителей директоров; они выбирают вопросы, выносимые на решение академии, и следят за порядком их обсуждения. В отсутствии президента директор или его заместитель председательствуют на академических собраниях. Класс пенсионеров имеет ещё то преимущество, что только его члены участвуют в голосовании, когда академия выбирает кого-либо в члены этого же класса, т. е. в пенсионеры. Относительно того, одни ли пенсионеры голосуют при выборах членов-соревнователей и адъюнктов, я недостаточно осведомлен. ... При раздаче академических мест не соблюдается право старшинства, а всё это скорее зависит от интриг (Лексель приводит в качестве примера интриги при избрании академиком аббата Боссю).

Рис. 173. План зала заседаний академии
Рис. 173. План зала заседаний академии

...Переходя к характеристике академиков, я начну с математиков, так как они интересовали меня более других. Прежде всего я должен несколько изменить своё первоначальное суждение о г. Даламбере, а именно, будто его внешность или лицо не говорят о великом математике. Присмотревшись к нему более внимательно, я вижу, что его выпуклый лоб является признаком спекулятивных талантов. Судя по одному его портрету, нарисованному 20 лет тому назад,-лицо его очень изменилось; в то время волосы и борода у него были чёрные, чего теперь нельзя заметить, тем более, что глаза у него серые. Во взгляде его осталось много живости и даже некоторая хитрость. Он мал и слаб телом, голова его сильно дрожит, хотя ему и не более 63 лет. Не говоря о его математических талантах, о которых надо судить по его трудам, я остановлюсь лишь на его замечательных общественных качествах. Он обладает счастливой памятью, помня почти всё, что читал; я слышал, как он цитировал отрывки из Тацита, Цицерона, поэтов, математических книг, как, например, суждения Бюллиардуса о демонстрации Архимеда касательно спиральных линий. Приятно слушать его рассказы и поучительные и забавные анекдоты. Обладая природным остроумием, он остёр без всякого усилия. Замечательны также его таланты размышления, письменного изложения и речи; но есть у него и большой недостаток - слишком резкий и уверенный тон, принимаемый им по всякому поводу, и излишек критики в отношении чужих мнений... (Лексель далее подробно останавливается на склонности Даламбера к критике) "что касается лично меня, то я имею все основания быть довольным г. Даламбером, надеюсь сохранить его дружбу и буду оказывать ему полное уважение, несмотря на его недостатки, которых не могу не видеть.

Из других характеристик Лекселя приведём только несколько:

"Маркиз Кондорсе довольно известен своими математическими произведениями, которые так туманны, что он, может быть, сам их не понимает. Так, по крайней мере, здесь говорят и возможно, что это суждение достаточно справедливо. Но он очень талантливо пишет и проявляет много остроумия в своих похвальных словах, которые всё же не заслуживают быть приравненными к речам Фонтенеля*. Он очень мягок, любезен и лишён претензий и упрямства, присущих большинству других французских учёных".

* (Кондорсе, так же как раньше Фонтенель, и впоследствии Араго был секретарём и, следовательно, должен был произносить похвальные слова умершим академикам.)

"Г. Монж очень способный человек, недавно принятый в академию. Он написал работу о поверхностях, которые развёртываются в плоскость, и другую - о частных производных, которую ставят очень высоко. Лицо его очень неприветливо; он крайне чёрен, морщит брови и верхняя губа его отвёрнута. Он полон самомнения и при первой нашей встрече заявил мне, что считает себя единственным математиком в этой стране".

"Г. де-Лаплас, по моему мнению, безусловно обладает наибольшими талантами к математике, по крайней мере к той части её, которая относится к чистому вычислению. Он автор прекрасных, замечательных произведений, и сам это слишком хорошо знает, имеет он также познания и в других науках, но мне кажется, что он ими злоупотребляет, желая решать всё в академии. К тому же он очень упрям. Его жёлчное, порой отвратительное настроение происходит, быть может, и от чрезмерной бедности..."

"Г. Леруа, пенсионер по физике, очень любезный и приятный человек. Говорят, он хороший физик, но суждения его не кажутся мне очень глубокими и тонкими. Несмотря на это, он всегда имеет что доложить академии, иногда, впрочем, сущие пустяки. Вспоминаю, что он докладывал письмо, касающееся способа приготовления картофеля"*.

* (Любопытная деталь, характеризующая новизну этой культуры. Ещё в 1787 г. Парментье своими трудами ("Наставление о хранении и употреблении земляных яблок", "Трактат о культуре и употребление земляных яблок") содействовал внедрению картофля. В России в то время картофель был уже известен со времён Петра, а в 1765 г. последовал Сенатский указ "о разводе и употреблении земляных яблок, которые называются тартофелями и картофелями".)

"Г. Лавуазье - молодой человек очень приятной наружности, прекрасный и трудолюбивый химик. У него красивая жена, любительница литературы и председательница на собраниях академиков, когда они пьют у них чай после академических заседаний. Я несколько раз посещал эти собрания".

Чувствуется, что петербургский академик, коллега Эйлера, не слишком благоговеет перед Парижской академией и её членами. Особенно язвительны его отзывы (не приведённые нами) по адресу астрономов (отца и сына Кассини, Лемонье). В предреволюционные годы Парижская академия далеко ещё не пользовалась таким признанием и авторитетом, как это случилось позднее. После смерти Эйлера (1783) и перехода Лагранжа из Берлина в Париж (1787), Париж становится центром физико-математической мысли. Ликвидация феодальных пут, реорганизация науки и высшего образования закрепили лидерство Франции, которое только в 30-х годах перешло к Англии, выдвинувшей гениального Фарадея.

предыдущая главасодержаниеследующая глава










© Злыгостев Алексей Сергеевич, подборка материалов, оцифровка, статьи, оформление, разработка ПО 2001-2019
При копировании материалов проекта обязательно ставить ссылку на страницу источник:
http://physiclib.ru/ 'Библиотека по физике'

Рейтинг@Mail.ru